Что будет, если умного заставить богу молиться?

[timur_nechaev77]

Оригинал взят у timur_nechaev77 в Что будет, если умного заставить богу молиться?

Такой эксперимент на Руси был. К православию принуждали всех - и умных, и дураков. Дураки просто смирились и верили как велят. Умные тоже смирились, но вдобавок придумали самооправдание, мол, стали они православными не потому, что их заставили, а потому что сами пришли к выводу, что православие - истинная религия, только в нем можно спастись, только оно дает правильные ориентиры, духовные скрепы, и т. п. И, в дальнейшем, принуждать народ к православию особо жесткими методами не требовалось, ибо один такой умный сагитирует в православие сотню дураков. То есть, принуждение к вере умных людей - вещь, стратегически, более опасная для общества, но более выгодная для церковников. Не так легко порвать религиозные путы, сделанные умными. Люди просто смиряются, сначала из-за невозможности противостоять церковно-государственному аппарату принуждения, а потом принимая (в качестве "обезболивающего") "умную аргументацию", о том почему они стали православными. О смирении с навязанными условиями (религия, политическая система, образ жизни) хорошо говорит Ася Казанцева (ЖЖ, Фб):

Comments

[seimur.livejournal.com]

Достоевский в своих дневниках с его пророческой интуицией сетовал:

"Очень странное явление случилось недавно в одном углу России — немецкое протестантство в среде православия, новая секта штундистов. «Гражданин» о ней сообщал своевременно. Явление почти уродливое, но в нем как бы слышится нечто пророческое.
В Херсонской губернии какой-то пастор Бонекетберг пожалел от доброго сердца тамошний русский народ, видя его непросвещенным и духовно оставленным, и стал проповедовать ему христианскую веру, но держась православия и сам уговаривая его от православия не отступать. Но случилось иначе: проповедь имела полный успех, но новые христиане тотчас же начали тем, что отстали от православия, поставили себе это первым и непременным условием, отвернулись от обрядов, икон, стали собираться по-лютерански и петь псалмы по книжке; иные выучились даже немецкому языку. Секта распространяется с фанатическою быстротой, переходит в другие уезды и губернии. Сектанты изменили образ жизни, не пьянствуют. Они так, например, рассуждают:
— У них (то есть у немецких, лютеранских штундистов),— у них потому хорошо и потому они так честно и благообразно живут, что нет постов...
Логика мизерная, но какой-то есть смысл, как хотите, особенно если смотреть на пост как на один лишь обряд. А откудова бедный человек мог бы узнать спасительную, глубокую цель поста? Да он и всю свою прежнюю веру знал как один лишь обряд.
Значит, против обряда и протестовал.
Это, положим, понятно. Но почему он так вдруг схватился протестовать? Где причина, его подвигнувшая?
Причина, может быть, очень общая — та, что воссияла ему свет новой жизни с 19 февраля. Он мог споткнуться и упасть с первых шагов на новом пути; но очнуться надо было непременно, а очнувшись, он вдруг увидал, как он «жалок и беден, и слеп, и нищ, и наг». Главное, правды захотелось, правды во что бы ни стало, даже жертвуя всем, что было до сих пор ему свято. Потому что никаким развратом, никаким давлением и никаким унижением не истребишь, не замертвишь и не искоренишь в сердце народа нашего жажду правды, ибо эта жажда ему дороже всего. Он может страшно упасть; но в момент самого полного своего безобразия он всегда будет помнить, то он всего только безобразник и более ничего; но что есть где-то высшая правда и что эта правда выше всего.
Вот явление. Явление это, может быть, пока единичное, с краю, но вряд ли случайное. Оно может затихнуть и зачерстветь в самом начале и опять-таки преобразиться в какую-нибудь обрядность, подобно большинству русских сект, особенно если их не трогать. Но, как хотите, в явлении этом, повторяю, может все-таки заключаться как бы нечто пророческое."