![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
timur_nechaev77 posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
stop_rpcДалее перевод на русский язык статьи известной атеистки Айян Хирси Али о причинах её отказа от атеизма и перехода в христианство. Статью она опубликовала 11 ноября, 2023 года. Оригинал статьи здесь https://unherd.com/2023/11/why-i-am-now-a-christian/
=========================================
В 2002 году я обнаружила лекцию Бертрана Рассела 1927 года под названием «Почему я не христианин». Когда я читала её, мне и в голову не приходило, что однажды, почти через столетие после того, как он представил её Южно-Лондонскому отделению Национального светского общества, я буду вынуждена написать эссе с прямо противоположным названием.
За год до этого я публично осудила террористические атаки 19 человек, которые угнали пассажирские самолеты и врезались в башни-близнецы в Нью-Йорке. Они сделали это во имя моей религии, ислама. Тогда я была мусульманкой, хотя и не практикующей. Если я действительно осуждала их действия, то к чему это меня привело? В конце концов, основополагающий принцип, который оправдывал эти нападения, был религиозным: идея джихада или священной войны против неверных. Могла ли я, как и многие члены мусульманской общины, просто дистанцироваться от этой акции и ее ужасающих последствий?
В то время на Западе было много выдающихся лидеров — политиков, ученых, журналистов и других экспертов, — которые настаивали на том, что террористы были мотивированы причинами, отличными от тех, которые они и их лидер Усама бен Ладен так ясно сформулировали. Так что, ислам старались оправдывать, мол, не в нём причина терактов.
Это оправдывание было не только снисхождением по отношению к мусульманам, но оно также дало многим западным людям шанс уйти в отрицание ответственности ислама. Обвинять во всех ошибках внешней политики США было легче, чем рассматривать возможность того, что мы столкнулись с религиозной войной. Аналогичную тенденцию мы наблюдаем и в последние пять недель, когда миллионы людей, сочувствующих бедственному положению жителей Газы, пытаются оправдать теракты 7 октября 2023 как справедливый ответ на политику израильского правительства.
Когда я прочитала лекцию Рассела, я обнаружила, что мой когнитивный диссонанс уходит. Для меня было облегчением занять скептическую позицию по отношению к религиозной доктрине, отбросить свою веру в Бога и заявить, что такого персонажа не существовало. Лучше всего было то, что я могла отвергнуть существование ада и опасность вечного наказания.
Утверждение Рассела о том, что религия основана в первую очередь на страхе, нашло у меня отклик. Я слишком долго жила в страхе перед всевозможными ужасными наказаниями, которые меня ожидали после смерти. Хотя я отказалась от всех рациональных причин для веры в Бога, этот иррациональный страх перед адским огнем все еще оставался. Таким образом, вывод Рассела стал чем-то вроде облегчения: «Когда я умру, я просто сгнию».
Чтобы понять, почему я стала атеисткой 20 лет назад, сперва надо понять, какой мусульманкой я была. Я была подростком, когда в 1985 году «Братья-мусульмане» появились в моей общине в Найроби, Кения. Не думаю, что я понимала религиозную практику до прихода этих братьев. Я просто выполняла ритуалы омовения, молитв и постов, хотя считала их утомительными и бессмысленными.
Проповедники «Братьев-мусульман» изменили это. Они обозначили цель: работать над тем, чтобы войти в рай Аллаха после смерти. Метод: инструкция Пророка о том, что можно и чего нельзя делать — халяль (добро) и харам (зло). В качестве подробного дополнения к Корану хадис разъясняет, как применять на практике различение между добром и злом, Богом и дьяволом.
Проповедники «Братства» не оставили никаких альтернатив. Единственный путь, который они проповедовали, это: Стремитесь жить по наставлению Пророка и пожинайте славные награды в будущей жизни, а в земной жизни наилучшим достижением является мученическая смерть во имя Аллаха.
Все земные мирские удовольствия, объявлялись путём в ад. Среди «мирских удовольствий», которые они осуждали, были такие, как чтение романов, прослушивание музыки, танцы и поход в кино — всё это, к своему стыду, я обожала.
Самым поразительным качеством «Братьев-мусульман» была их способность превращать меня и моих товарищей-подростков из пассивных верующих в активистов практически в одночасье. Мы не просто говорили или молились о чем-то: мы делали что-то. В детстве мы надевали паранджу и отказывались от западной моды и макияжа. Мальчики не брились, носили белую одежду, как в арабских странах, или укорачивали свои брюки выше лодыжек. Мы помогали бедным, престарелым, инвалидам и слабым, и призывали собратьев-мусульман молиться, чтобы немусульмане принимали ислам.
Во время занятий по изучению ислама мы делились с проповедником своими переживаниями. Например, спрашивали его - что нам следует делать с друзьями, которых мы любили и к которым чувствовали преданность, но которые отказались принять ислам? В ответ нам неоднократно напоминали о ясности наставлений Пророка. Нам недвусмысленно сказали, что мы не можем быть верными Аллаху и Мухаммеду, сохраняя при этом дружбу и верность по отношению к неверующим. Если они открыто отвергли наш призыв к исламу, мы должны были ненавидеть и проклинать их.
Здесь особая ненависть относилась к одной подгруппе неверующих — к евреям. Мы проклинали евреев по нескольку раз в день, выражали своё отвращение и гнев по поводу длинного перечня преступлений, которые евреи якобы совершили. Евреи предали нашего Пророка, они захватили Священную мечеть в Иерусалиме, они развращают сердца, умы и души.
Для человека, получившего такое религиозное образование, продвигаемый Бертраном Расселом атеизм казался привлекательным, ибо предлагал простой побег от невыносимой жизни в самоотречении и ненависти к другим людям. Для атеиста Рассела не существовало достоверных доводов в пользу существования Бога. Религия, утверждал Рассел, коренится в страхе: «Страх — это основа всего сущего — боязнь таинственного, страх поражения, страх смерти».
Став атеисткой я избавилась от этого страха. Я также нашла новый круг друзей, настолько отличающийся от проповедников «Братьев-мусульман», насколько это можно себе представить. Чем больше времени я проводила с ними (такими людьми, как Кристофер Хитченс и Ричард Докинз), тем больше я была уверена в том, что сделала правильный выбор, мои новые друзья-атеисты были людьми умными и веселыми.
Итак, что же изменилось? Почему я называю себя христианкой сейчас?
Отчасти ответ является глобальным. Западной цивилизации угрожают три различные, но взаимосвязанные опасности: возрождение великодержавного авторитаризма и экспансионизма в формах Коммунистической партии Китая и России Владимира Путина; подъем глобального исламизма, который угрожает мобилизовать огромное количество населения против Запада; и вирусное распространение идеологии вокизма, которая разъедает моральные устои будущего поколения.
Мы пытаемся противостоять этим угрозам с помощью современных, светских инструментов: военных, экономических, финансовых, дипломатических и технологических усилий. Тем не менее, с каждым раундом конфликта мы теряем почву под ногами. У нас либо заканчиваются деньги, а госдолг исчисляется десятками триллионов долларов, либо мы теряем лидерство в технологической гонке с Китаем.
Но мы не сможем дать отпор этим грозным силам, если не сможем ответить на вопрос: что нас объединяет? Ответ: «Бог умер!», кажется недостаточным. То же самое можно сказать и о попытке найти утешение в «либеральном международном порядке, основанном на правилах». Единственный достоверный ответ, я считаю, заключается в нашем желании сохранить наследие иудео-христианской традиции.
Это наследие состоит из тщательно продуманного набора идей и институтов, призванных защищать человеческую жизнь, свободу и достоинство — от национального государства и верховенства закона до институтов науки, здравоохранения и образования. Как показал Том Холланд в своей замечательной книге «Господство», все виды внешне светских свобод — рынка, совести и прессы — уходят своими корнями в христианство.
И тогда я пришла к выводу, что Рассел и мои друзья-атеисты не смогли увидеть лес за деревьями. Дерево – это цивилизация, построенная на иудео-христианской традиции. Критика Расселом этих противоречий в христианской доктрине серьезна, но она также слишком узка по своему охвату.
Например, он читал свою лекцию в комнате, полной (бывших или, по крайней мере, сомневающихся) христиан в христианской стране. Подумайте о том, насколько это было уникально почти столетие назад, и насколько это до сих пор редкость в незападных цивилизациях. Мог ли мусульманский философ выступить перед любой аудиторией в мусульманской стране — тогда или сейчас — и прочитать лекцию под названием «Почему я не мусульманин»? На самом деле, существует книга с таким названием, написанная бывшим мусульманином. Но автор опубликовал её в Америке под псевдонимом Ибн Варрак. Поступить иначе было бы слишком опасно.
Для меня свобода совести и свобода слова, являются величайшими благами западной цивилизации. Они являются результатом многовековых дебатов в еврейских и христианских общинах. Именно эти дебаты продвинули науку и разум, уменьшили жестокость, подавили суеверия и построили институты, чтобы упорядочить и защитить жизнь, гарантируя свободу как можно большему количеству людей. В отличие от ислама, христианство переросло свою догматическую стадию. Становилось все более очевидным, что учение Христа подразумевало не только ограниченную роль религии как чего-то отдельного от политики. Это также подразумевало сострадание к грешнику и смирение к верующему.
Тем не менее, я была бы нечестна, если бы объяснила свое принятие христианства исключительно осознанием того, что атеизм является слишком слабой и разделяющей доктриной, не позволяющей достаточно сплотить нас против наших грозных врагов. Я обратилась к христианству еще и потому, что моя жизнь без какого-либо духовного утешения стала для меня невыносимой, почти саморазрушительной. Атеизм не смог ответить на простой вопрос: в чем смысл и цель жизни?
Рассел и другие активисты-атеисты считали, что с отвержением Бога мы вступим в эпоху разума и разумного гуманизма. Но «дыра Бога» — пустота, оставленная отступлением церкви — была просто заполнена мешаниной иррациональных квазирелигиозных догм. В результате мы имеем мир, в котором современные культы охотятся на выбитые из колеи массы, предлагая им ложные идеи для существования и действия — в основном участвуя в театре демонстрации добродетели от имени преследуемого меньшинства или нашей якобы обреченной планеты. Строка, которую часто приписывают Г. К. Честертону, превратилась в пророчество: «Когда люди решают не верить в Бога, они становятся способными верить во что угодно».
В этом нигилистическом вакууме вызов, стоящий перед нами, становится цивилизационным. Мы не сможем противостоять Китаю, России и Ирану, если не сможем объяснить нашему населению, почему это важно. Мы не можем бороться с идеологией вокизма, если мы не можем защитить цивилизацию, которую она полна решимости уничтожить. И мы не можем противопоставить исламизму чисто светские инструменты. Чтобы завоевать сердца и умы мусульман здесь, на Западе, мы должны предложить им нечто большее, чем видео в TikTok.
Урок, который я усвоила за годы пребывания в «Братьях-мусульманах», заключался в том, что объединяющая история, заложенная в основополагающих текстах ислама, способна привлекать, вовлекать и мобилизовывать большие массы людей. Если мы не предложим что-то столь же значимое, я боюсь, что эрозия нашей цивилизации продолжится. К счастью, нам нет необходимости искать какую-то новую смесь лекарств и осознанности. В христианстве всё это есть.
Конечно, мне еще многое предстоит узнать о христианстве. Каждое воскресенье я узнаю для себя немного больше в церкви. Но в своем долгом путешествии по пустыне страха и неуверенности в себе я понял, что есть лучший способ справиться с проблемами существования, чем тот, который могут предложить ислам или атеизм.
=========================================
В 2002 году я обнаружила лекцию Бертрана Рассела 1927 года под названием «Почему я не христианин». Когда я читала её, мне и в голову не приходило, что однажды, почти через столетие после того, как он представил её Южно-Лондонскому отделению Национального светского общества, я буду вынуждена написать эссе с прямо противоположным названием.
За год до этого я публично осудила террористические атаки 19 человек, которые угнали пассажирские самолеты и врезались в башни-близнецы в Нью-Йорке. Они сделали это во имя моей религии, ислама. Тогда я была мусульманкой, хотя и не практикующей. Если я действительно осуждала их действия, то к чему это меня привело? В конце концов, основополагающий принцип, который оправдывал эти нападения, был религиозным: идея джихада или священной войны против неверных. Могла ли я, как и многие члены мусульманской общины, просто дистанцироваться от этой акции и ее ужасающих последствий?
В то время на Западе было много выдающихся лидеров — политиков, ученых, журналистов и других экспертов, — которые настаивали на том, что террористы были мотивированы причинами, отличными от тех, которые они и их лидер Усама бен Ладен так ясно сформулировали. Так что, ислам старались оправдывать, мол, не в нём причина терактов.
Это оправдывание было не только снисхождением по отношению к мусульманам, но оно также дало многим западным людям шанс уйти в отрицание ответственности ислама. Обвинять во всех ошибках внешней политики США было легче, чем рассматривать возможность того, что мы столкнулись с религиозной войной. Аналогичную тенденцию мы наблюдаем и в последние пять недель, когда миллионы людей, сочувствующих бедственному положению жителей Газы, пытаются оправдать теракты 7 октября 2023 как справедливый ответ на политику израильского правительства.
Когда я прочитала лекцию Рассела, я обнаружила, что мой когнитивный диссонанс уходит. Для меня было облегчением занять скептическую позицию по отношению к религиозной доктрине, отбросить свою веру в Бога и заявить, что такого персонажа не существовало. Лучше всего было то, что я могла отвергнуть существование ада и опасность вечного наказания.
Утверждение Рассела о том, что религия основана в первую очередь на страхе, нашло у меня отклик. Я слишком долго жила в страхе перед всевозможными ужасными наказаниями, которые меня ожидали после смерти. Хотя я отказалась от всех рациональных причин для веры в Бога, этот иррациональный страх перед адским огнем все еще оставался. Таким образом, вывод Рассела стал чем-то вроде облегчения: «Когда я умру, я просто сгнию».
Чтобы понять, почему я стала атеисткой 20 лет назад, сперва надо понять, какой мусульманкой я была. Я была подростком, когда в 1985 году «Братья-мусульмане» появились в моей общине в Найроби, Кения. Не думаю, что я понимала религиозную практику до прихода этих братьев. Я просто выполняла ритуалы омовения, молитв и постов, хотя считала их утомительными и бессмысленными.
Проповедники «Братьев-мусульман» изменили это. Они обозначили цель: работать над тем, чтобы войти в рай Аллаха после смерти. Метод: инструкция Пророка о том, что можно и чего нельзя делать — халяль (добро) и харам (зло). В качестве подробного дополнения к Корану хадис разъясняет, как применять на практике различение между добром и злом, Богом и дьяволом.
Проповедники «Братства» не оставили никаких альтернатив. Единственный путь, который они проповедовали, это: Стремитесь жить по наставлению Пророка и пожинайте славные награды в будущей жизни, а в земной жизни наилучшим достижением является мученическая смерть во имя Аллаха.
Все земные мирские удовольствия, объявлялись путём в ад. Среди «мирских удовольствий», которые они осуждали, были такие, как чтение романов, прослушивание музыки, танцы и поход в кино — всё это, к своему стыду, я обожала.
Самым поразительным качеством «Братьев-мусульман» была их способность превращать меня и моих товарищей-подростков из пассивных верующих в активистов практически в одночасье. Мы не просто говорили или молились о чем-то: мы делали что-то. В детстве мы надевали паранджу и отказывались от западной моды и макияжа. Мальчики не брились, носили белую одежду, как в арабских странах, или укорачивали свои брюки выше лодыжек. Мы помогали бедным, престарелым, инвалидам и слабым, и призывали собратьев-мусульман молиться, чтобы немусульмане принимали ислам.
Во время занятий по изучению ислама мы делились с проповедником своими переживаниями. Например, спрашивали его - что нам следует делать с друзьями, которых мы любили и к которым чувствовали преданность, но которые отказались принять ислам? В ответ нам неоднократно напоминали о ясности наставлений Пророка. Нам недвусмысленно сказали, что мы не можем быть верными Аллаху и Мухаммеду, сохраняя при этом дружбу и верность по отношению к неверующим. Если они открыто отвергли наш призыв к исламу, мы должны были ненавидеть и проклинать их.
Здесь особая ненависть относилась к одной подгруппе неверующих — к евреям. Мы проклинали евреев по нескольку раз в день, выражали своё отвращение и гнев по поводу длинного перечня преступлений, которые евреи якобы совершили. Евреи предали нашего Пророка, они захватили Священную мечеть в Иерусалиме, они развращают сердца, умы и души.
Для человека, получившего такое религиозное образование, продвигаемый Бертраном Расселом атеизм казался привлекательным, ибо предлагал простой побег от невыносимой жизни в самоотречении и ненависти к другим людям. Для атеиста Рассела не существовало достоверных доводов в пользу существования Бога. Религия, утверждал Рассел, коренится в страхе: «Страх — это основа всего сущего — боязнь таинственного, страх поражения, страх смерти».
Став атеисткой я избавилась от этого страха. Я также нашла новый круг друзей, настолько отличающийся от проповедников «Братьев-мусульман», насколько это можно себе представить. Чем больше времени я проводила с ними (такими людьми, как Кристофер Хитченс и Ричард Докинз), тем больше я была уверена в том, что сделала правильный выбор, мои новые друзья-атеисты были людьми умными и веселыми.
Итак, что же изменилось? Почему я называю себя христианкой сейчас?
Отчасти ответ является глобальным. Западной цивилизации угрожают три различные, но взаимосвязанные опасности: возрождение великодержавного авторитаризма и экспансионизма в формах Коммунистической партии Китая и России Владимира Путина; подъем глобального исламизма, который угрожает мобилизовать огромное количество населения против Запада; и вирусное распространение идеологии вокизма, которая разъедает моральные устои будущего поколения.
Мы пытаемся противостоять этим угрозам с помощью современных, светских инструментов: военных, экономических, финансовых, дипломатических и технологических усилий. Тем не менее, с каждым раундом конфликта мы теряем почву под ногами. У нас либо заканчиваются деньги, а госдолг исчисляется десятками триллионов долларов, либо мы теряем лидерство в технологической гонке с Китаем.
Но мы не сможем дать отпор этим грозным силам, если не сможем ответить на вопрос: что нас объединяет? Ответ: «Бог умер!», кажется недостаточным. То же самое можно сказать и о попытке найти утешение в «либеральном международном порядке, основанном на правилах». Единственный достоверный ответ, я считаю, заключается в нашем желании сохранить наследие иудео-христианской традиции.
Это наследие состоит из тщательно продуманного набора идей и институтов, призванных защищать человеческую жизнь, свободу и достоинство — от национального государства и верховенства закона до институтов науки, здравоохранения и образования. Как показал Том Холланд в своей замечательной книге «Господство», все виды внешне светских свобод — рынка, совести и прессы — уходят своими корнями в христианство.
И тогда я пришла к выводу, что Рассел и мои друзья-атеисты не смогли увидеть лес за деревьями. Дерево – это цивилизация, построенная на иудео-христианской традиции. Критика Расселом этих противоречий в христианской доктрине серьезна, но она также слишком узка по своему охвату.
Например, он читал свою лекцию в комнате, полной (бывших или, по крайней мере, сомневающихся) христиан в христианской стране. Подумайте о том, насколько это было уникально почти столетие назад, и насколько это до сих пор редкость в незападных цивилизациях. Мог ли мусульманский философ выступить перед любой аудиторией в мусульманской стране — тогда или сейчас — и прочитать лекцию под названием «Почему я не мусульманин»? На самом деле, существует книга с таким названием, написанная бывшим мусульманином. Но автор опубликовал её в Америке под псевдонимом Ибн Варрак. Поступить иначе было бы слишком опасно.
Для меня свобода совести и свобода слова, являются величайшими благами западной цивилизации. Они являются результатом многовековых дебатов в еврейских и христианских общинах. Именно эти дебаты продвинули науку и разум, уменьшили жестокость, подавили суеверия и построили институты, чтобы упорядочить и защитить жизнь, гарантируя свободу как можно большему количеству людей. В отличие от ислама, христианство переросло свою догматическую стадию. Становилось все более очевидным, что учение Христа подразумевало не только ограниченную роль религии как чего-то отдельного от политики. Это также подразумевало сострадание к грешнику и смирение к верующему.
Тем не менее, я была бы нечестна, если бы объяснила свое принятие христианства исключительно осознанием того, что атеизм является слишком слабой и разделяющей доктриной, не позволяющей достаточно сплотить нас против наших грозных врагов. Я обратилась к христианству еще и потому, что моя жизнь без какого-либо духовного утешения стала для меня невыносимой, почти саморазрушительной. Атеизм не смог ответить на простой вопрос: в чем смысл и цель жизни?
Рассел и другие активисты-атеисты считали, что с отвержением Бога мы вступим в эпоху разума и разумного гуманизма. Но «дыра Бога» — пустота, оставленная отступлением церкви — была просто заполнена мешаниной иррациональных квазирелигиозных догм. В результате мы имеем мир, в котором современные культы охотятся на выбитые из колеи массы, предлагая им ложные идеи для существования и действия — в основном участвуя в театре демонстрации добродетели от имени преследуемого меньшинства или нашей якобы обреченной планеты. Строка, которую часто приписывают Г. К. Честертону, превратилась в пророчество: «Когда люди решают не верить в Бога, они становятся способными верить во что угодно».
В этом нигилистическом вакууме вызов, стоящий перед нами, становится цивилизационным. Мы не сможем противостоять Китаю, России и Ирану, если не сможем объяснить нашему населению, почему это важно. Мы не можем бороться с идеологией вокизма, если мы не можем защитить цивилизацию, которую она полна решимости уничтожить. И мы не можем противопоставить исламизму чисто светские инструменты. Чтобы завоевать сердца и умы мусульман здесь, на Западе, мы должны предложить им нечто большее, чем видео в TikTok.
Урок, который я усвоила за годы пребывания в «Братьях-мусульманах», заключался в том, что объединяющая история, заложенная в основополагающих текстах ислама, способна привлекать, вовлекать и мобилизовывать большие массы людей. Если мы не предложим что-то столь же значимое, я боюсь, что эрозия нашей цивилизации продолжится. К счастью, нам нет необходимости искать какую-то новую смесь лекарств и осознанности. В христианстве всё это есть.
Конечно, мне еще многое предстоит узнать о христианстве. Каждое воскресенье я узнаю для себя немного больше в церкви. Но в своем долгом путешествии по пустыне страха и неуверенности в себе я понял, что есть лучший способ справиться с проблемами существования, чем тот, который могут предложить ислам или атеизм.
